Основная тема обеих бесед касалась необходимости двинуть вперед процесс разрядки и придать конструктивный характер только что начавшимся переговорам в Шеневе. Загладин осторожно упомянул об отношениях между нашими партиями и о вероятности того, что при новом руководстве они могут быть повернуты в новое русло. Натта принял это к сведению, но не ответил: лучше было подождать доказательств. Накопившиеся с годами разногласия разрослись к этому времени в густой частокол. В 16 часов Генрих Смирнов сообщил нам, что встреча состоится не раньше чем в 17-17.30, ибо весь протокол оказался сдвинут по времени из-за того, что другие встречи затянулись. Натта стал пыхтеть и сказал, что боится опоздать на самолет. Когда же в шестом часу Смирнов еще раз позвонил нам, чтобы передать об очередной отсрочке, Натта не выдержал и вскипел: он велел позвонить в Международный отдел и сказать, что мы немедленно уезжаем и не станем дожидаться встречи. Наступил критический, а для меня лично весьма щекотливый момент. Мне, разумеется, было неловко передавать Смирнову слова Натты, но, с другой стороны, мне не хотелось подогревать напряженное состояние секретаря моей партии. Нужно было как-то разрядить обстановку, чему способствовало, кстати, полное спокойствие Макалузо. Только вот для достижения этой цели я избрал, наверное, не самый удачный довод. Я сказал Натте, чтобы он не беспокоился об отъезде, ведь самолет все равно без нас не улетит. И тут разверзлись небеса! Он буквально взорвался и заявил, что уже по одной этой причине нужно немедленно уезжать, что никому непозволительно злоупотреблять задержкой авиарейсов и что он вовсе не желает навлекать на себя нарекания.

Гораздо убедительнее прозвучало напоминание о чрезвычайно тяжелом и ответственном дне, который сегодня выпал на долю нового Генерального секретаря, и о важности предстоящей с ним встречи. Натте, естественно, не надо было напоминать об этом, он и так прекрасно все понимал. Это было, впрочем, в его характере, который в начале нашего знакомства не раз повергал меня в смятение, но который теперь не составлял для меня загадки. Да он и сам мне как-то сказал, чтобы я не слишком обращал внимание на его первую реакцию.